Ворота ему отворяет Шатов.

Верховенский замирает, как будто вовсе не замечая его; прежде, в детстве, он боялся мертвецов: вскакивал среди ночи, разбуженный дурным сном, мокрый от слёз и пота; вспоминалось лицо матери. Или чьё-то ещё, похожее на него, но чужое (после смерти они все чужие), белое и холодное, как замёрзший жир на кусочке мяса. Теперь же с мертвецами ему спокойнее всего.

— Я не к вам, Шатов. Дайте пройти, — Верховенский отталкивает его с дороги, не слыша ответ. Стоило бы оглянуться, отыскать в лице Шатова приметы ненависти или страха, бросить, может быть, под ноги пару слов (как милостыню или как угрозу; не всё ли равно?), только он забывает — поводья выскальзывают из рук. С Шатовым решено, потому что Ставрогин отказался его отдать, этого Верховенский не простит им обоим. Мысль теперь быстрая, лихорадочная; нужен Кириллов, нужен Федька; обязательно нужно убить Лебядкиных; нужен чай.

Нужно, чтобы Ставрогин пришёл к нему завтра, не дожидаясь срока. Ненависть растёт так быстро, что Верховенскому почти больно, тело за ней не успевает. Одной, трёх смертей уже мало; нужно пожар. Листья теперь сухие, огонь разойдётся по всей губернии; не нужны пятёрки, нужен пожар, разврат и Иван-царевич. Гришка Отрепьев, преступник и самозванец. Ставрогина зарежут, разденут, выставят труп на площади, измажут грязью. Он сам этого захотел; нужно было соглашаться сразу.

— Вы здесь, — глупо выдыхает Верховенский, наконец, поднимаясь. Кириллов кажется таким спокойным, что его хочется встряхнуть, ударить. Он сдерживается, стиснув зубы. — Это хорошо. Я искал… Прошу вас, налейте чаю.

Он падает на стул, не дожидаясь приглашения. Только теперь Верховенский замечает дрожь, охватившую тело: хочется ухватиться за собственные лодыжки, чтобы остановить их, запретить двигаться, унять жар; хочется лечь на пол, закрыв уши ладонями. Это потом, дома; Верховенский трёт лицо, глаза, красные и воспалённые от усталости — он давно не спал. На левой стороне держится грязь, оставшаяся от удара. Завтра должен проступить синяк.

— Не понравилось вам у наших? — смеётся Верховенский, когда Кириллов заходит с чаем. — Угадал? Угадал же? Я ведь наблюдал за вами, — добавляет он со злобой. Снова судорога. Верховенский пытается улыбнуться, но выходит только приподнять уголок рта. — Впрочем, не осуждаю. Порядочный сброд. Заметили Эркеля? Белокурый мальчик. Поручик. Добрее всех нас, а убьёт, пожалуй, скорее Федьки, если объяснить ему, что это нужно для дела. Пришёл с карандашом и блокнотом — я попросил, когда вы отказали.

Говорит он неровно, но никак не остановиться. Может быть, Ставрогин верно угадал, что помешанный. Но из-за кого же они все помешались? Об этом не сказал, позабыл сказать. Не удостоил.

Верховенский пробует откинуться на спинку стула, изобразить раздражающую праздность, но от усталости тело его едва слушается. Трудно оставаться неподвижным, ногам всё кажется, что нужно куда-то бежать. Сегодня он не уснёт, как не уснул вчера.

— Я руку Ставрогину поцеловал давеча, — признаётся Верховенский неожиданно, тихо, совсем беззлобно, словно вдруг несколькими словами опустошил себя полностью. — Вы смеётесь? — Кириллов, конечно, совсем не смеялся, но он этого не замечает. — Я, может, ещё убью его за то, что руку поцеловал. Я бы и у вас… но вы не позволите. Да и дело это вполне решённое, верно? Ваша полная воля.

Отредактировано James Barnes (2022-11-12 21:53:26)

— Плевать на Шатова!

Верховенский поднимается так неаккуратно, что стул за ним падает — шумно, глупо; наверное, ушиб лодыжку; это всё равно. В душе его случаются иногда моменты поразительной ясности (всё злость, обида), к которым каждый, кажется, стремится всю свою жизнь, а ощутив, никак не может вынести. Сейчас, кажется, он мог бы убить и Кириллова — за один только этот вопрос.

Наконец, Верховенский заставляет себя опустить глаза. От усилия на лице появляется гримаса, ещё гаже и страшнее, чем раньше. Нет внутри больше ни ясности, ни чистоты, одна банная грязь; в глухих деревнях крестьяне до сих пор веруют, что со временем в ней заводится нечистая сила. В этом они, пожалуй, не ошибаются.

— Вы брезгуете, Кириллов, — сбивчиво начинает он, заламывая руки. — Но я люблю в вас, что вы брезгуете. А в Ставрогине — ненавижу; загадка? — Верховенский прерывает себя злым, невесёлым смехом, новая мысль поражает его, как удар. Тогда, в Петербурге, тот тоже побрезговал, а Кириллов видел; никогда не говорил, что видел, а это хуже всего. Зачем он не говорил, зачем он жалел? — Положим, я мошенник и разбойник, а не социалист, но ведь нужны социализму и разбойники, и мошенники? Кому-то же нужно ломать, пока вы брезгуете? Как вы думаете?   

Ноги, почувствовав возможность продолжить бег, ведут его от одной стены до другой.

— Разве заставлял кто-то Шатова уходить? Заметьте, я ведь дал ему шанс остаться, убедить всех, что я не прав. Вы брезгуете, вы думаете, что я со злости, а ведь важнее этого вопроса, может быть, и не было там ничего сказано, — неожиданно Верховенский останавливается. Совсем рядом, можно потянуть за рукав, но Кириллов не любит, когда до него дотрагиваются. — Не ходите за супом, прошу вас, останьтесь. Я надолго не задержу. Мы ведь тоже вышли… И Ставрогин вышел!.. Теперь они меня растерзают, и Липутин, и Лямшин… Им давно хочется. Но вы не верите и опять смеётесь.

Улыбка на его лице становится вдруг мягкой и ласковой. Верховенский и сам не верит. Дело не в Шатове, не в Лембке, не в наших. Дело в Ставрогине и только, может быть, в нём одном. Лишь здесь, у Кириллова, удаётся ему иногда замедлиться, успокоиться — и то ненадолго.

Здесь, почему-то, легко притихнуть, почувствовав себя на минуту почти виноватым — и шум в голове утихает тоже.

— Вы заметили, что ударил? Это ничего, так надо. Скажите, Кириллов, бывает у вас такое… Появляется на рассвете в углу что-то серое и быстрое, живое, но родившееся как будто из пыли и сора? Вьётся вокруг вас, а в руки не даётся — смеётся только и убегает.